Перерождение ради процветания

Жить полноценно
Адрес страницы (с 15 ноября 2008 г.): http://marsexxx.com/lit/psihodelicheskaya_revolyuciya_v_otdelno_vzyatom_soznanii.htm

Книги Олдоса Хаксли:

«Врата восприятия»

«Рай и ад»

«Остров»

«О дивный новый мир»

«Шутовской хоровод»

«Жёлтый Кром»

В библиотеке Альдебаран

В библиотеке Машкова

Ирина Головачева

Психоделическая революция в отдельно взятом сознании: хроника событий

22 ноября 1963 года, когда Соединенные Штаты узнали о гибели президента Джона Ф. Кеннеди, Олдос Хаксли с трудом писал свои последние буквы. Рука умирающего гения вывела: «LSD». Его жена, почти не колеблясь, ввела ему наркотик отнюдь не с целью обезболивания или облегчения страданий. Никто из них не был наркоманом. Оба понимали значение этой просьбы. ЛСД был для них мокшей, средством прояснения сознания, проводником в тайну сущего. Это был жест не страха и отчаяния, но мужественного приятия смерти как начала важнейшей трансформации души на ее пути к свободе, к вечной красоте и радостному блаженству, к слиянию с трансцендентным. Отходящий в иной мир в ясном сознании писатель продемонстрировал стоическую верность не только убеждениям, но и слову, почти буквально воспроизведя сцену из своего последнего утопического романа «Остров».

Олдос Хаксли (1894—1963) провел немало лет, готовясь пуститься в психоделический путь. Он отправился в это опасное странствие без страхов и сомнений сразу же, как представился случай. Зачем? Было ли это простым любопытством? Или смелостью искателя приключений? Доверием к тем, кто предложил маняще рискованный эксперимент?

Ответ, а точнее, ответы на эти вопросы дал сам писатель. Прежде всего, конечно, в двух своих центральных визионерских сочинениях — «Двери восприятия» (1954) и «Рай и ад» (1956). Но кроме этих «документов» существуют многочисленные статьи и доклады Хаксли на психофармакологические темы. Сохранилась и богатая переписка писателя с ведущими психологами, психотерапевтами и фармакологами. Бесценны воспоминания его друзей, коллег, и в особенности «Мгновение вечности: личный взгляд на Олдоса Хаксли» (1968) — книга мемуаров его второй жены, Лоры Арчер Хаксли, которая во всем поддерживала мужа и разделяла даже его самые экзотические увлечения. Лора, будучи практикующим психотерапевтом, по свидетельству друзей семьи, успешно использовала психоделические препараты в работе с пациентами.

Поэты и прозаики, повествовавшие о наркотиках, начиная с Томаса Де Квинси и его «Исповеди англичанина, употребляющего опиум» (1822), не скрывали, что наркотик — средство обострения восприятия. Но ни опиум Томаса Де Квинси и Теофиля Готье, ни гашиш Шарля Бодлера и Эдгара По не стали толчком к появлению новых эстетических и философских идей. Лишь в XX веке движение культуры показалось немыслимым без наркотиков. Первым культовым текстом радикальных интеллектуалов как раз и стали «Двери восприятия» Хаксли, а затем, пять лет спустя, и героиновый «Голый завтрак» (1959) апостола бит-поколения Уильяма Берроуза. Справедливости ради отметим, что еще в 1951 году Берроуз, под псевдонимом Уильям Ли, написал автобиографический отчет о жизни наркомана, любителя «йеджа», или аяхуаски, — индейского галлюциногенного средства. В 1953 году Берроуз и Аллан Гинзберг опубликовали свою переписку, превратив ее в эпистолярный роман «Иедж-письма». Битники, в свою очередь, предварили появление хиппи с их психоделической революцией 1960-х. Тогда настала очередь ЛСД проникнуть в кровь и сознание американской богемы. Этот исторический момент подробно описан классиком «нового журнализма» Томом Вулфом в документальном романе «Электропрохладительный кислотный тест» (1968). Поразительно, что люди, более других ответственные за становление и укрепление наркотической субкультуры — Аллан Гинзберг и в особенности Тимоти Лири, — имели все возможности пропагандировать новый жизненный стиль в средствах массовой информации. New York Times, New York Post и Harper с готовностью публиковали их письма.

***

В первый раз психоделическая тема получает художественную интерпретацию у Хаксли в романе «О Дивный Новый Мир» (1932), а затем тридцать лет спустя и в книге «Остров». Отдельные главы посвящены психоделикам в сборнике эссе «Снова в Дивном Новом Мире» (1956) и «Ситуации человека» — посмертно опубликованном сборнике лекций, которые писатель прочитал в университете Санта-Барбары в 1959 году.

Публицистика Хаксли — следствие педантично-пристального чтения многочисленных, порой узкоспециальных научных трудов, а не только личного опыта. Олдос унаследовал от своего деда, знаменитого биолога Томаса Хаксли (известного у нас как Гексли), привычку рассматривать все явления жизни, включая феномены жизни духовной, сквозь призму науки. Литературное творчество не затмило научных интересов писателя, наоборот, он всегда стремился совместить искусство и науку в едином пространстве художественного текста. В его романах мы сталкиваемся с невероятным количеством естественно-научных гипотез и фактов и технических нововведений. После выхода в свет главного «утопического» романа XX столетия «О Дивный Новый Мир» и переезда писателя в Калифорнию в 1937 году перед читателями предстал новый Хаксли — человек-энциклопедия, чьи интересы безграничны, чья эстетика преодолела язвительный нигилизм. Поиск недостижимой гармонии как в жизни индивидуума, так и в жизни социума оказался гораздо ценнее самого виртуозного формотворчества.

Одним из главных научных увлечений писателя была психология: теории мотивации, адаптации, восприятия. Даже увлечение Хаксли многообразными направлениями мистицизма, квиетистские и медитативные практики тесно связаны с его штудиями в области психологии, которая была для него средством самопознания. Рационалистические, но вовсе не догматичные размышления Хаксли привели его к мистицизму (что вовсе не является редкостью для XX века), представлявшемся ему высшей стадией развития рациональности.

Кроме того, изучение психологии могло, по его мнению, помочь в решении нетривиальной эстетической задачи — соединить литературное и научное восприятие в неком новаторском типе словесности. В своей последней книге «Литература и наука» (1963) он взывает к собратьям по литературному ремеслу: «Писатель, чья главнейшая забота состоит в том, чтобы передать наиболее сокровенную часть человеческих переживаний, должен знать что-нибудь о деятельности тех, чья работа как раз и состоит в исследовании переживаний».

Кажется, нет такой теории, такого направления в общей, в медицинской психологии, а также в парапсихологии, которое осталось бы незамеченным Хаксли. Классический фрейдизм, неофрейдизм, гештальт-психология, юнгианство, бихевиоризм и необихевиоризм, экзистенциальная психология, телесная терапия, дианетика, гештальт-терапия, разнообразные методы восточной психотерапии, предложенные дзэн-буддизмом, махаяной, тантризмом, даосизмом, — все это тщательно изучено, осознано, прокомментировано и зачастую включено в концепцию и сюжет очередного романа.

Путешествие Хаксли в «страну Востока» объясняется не только популярностью подобных духовных практик в послевоенной Калифорнии. Сам Хаксли утверждал, что находил в восточной и западной психологии «великое множество разрозненных фактов, разрозненных, но глубоко интересных, богатых смыслом, зовущих к размышлениям, то есть такой же материал, из которого складывается литература».

Духовные и мистические поиски писателя шли параллельно, как правило оказываясь в полном согласии с его любительскими изысканиями в области психологии. Это особенно заметно на примере его истори-ко-биографического произведения «Демоны Лудена» (1953), предлагающего подробный анализ демонической эпидемии, а по существу сексуальной истерии, в одном из французских монастырей в XVII веке. «Демоны Лудена» — это трактат по исторической психологии, где даны новаторские объяснения демономании Нового времени и предвосхищены концепции будущей науки психоистории.

***

Первое «теоретическое» знакомство Хаксли с наркотиками состоялось в 1931 году, когда он прочитал

«Фантастику» немецкого фармаколога Луиса Левина. Двадцать два года спустя это имя будет первым упомянуто в «Дверях восприятия». В «Фантастике», которую он назвал энциклопедией наркотиков, и в самом деле содержался исчерпывающий на тот момент обзор фактов и историй, связанных с опиумом и его современными производными, говорилось о морфии и героине, кокаине и мексиканском пейотле, дальневосточном и индийском гашише, сибирском мухоморе, полинезийской каве и прочих одурманивающих средствах. В написанном по свежим впечатлениям кратком «Трактате о наркотиках» (1931) Хаксли признавался, что особенно его заинтересовали физиологические и психологические изменения, вызываемые этими сладостными ядами, с помощью которых «люди создают посреди враждебного мира свой мимолетный и непрочный рай. <...> Все существующие наркотики предательски опасны, а рай, в который они приглашают свои жертвы, быстро оборачивается адом недуга и моральной деградации. Они вначале убивают душу, а затем и тело». Однако человек столь неудержимо стремится хотя бы время от времени отключиться от утомительной реальности, что готов на что угодно, дабы расчистить путь к побегу. Писатель уже тогда понимал: простым запретом ничего не добиться, и полагал, что задача науки — «дать эффективный, но здоровый заменитель этих восхитительных и (в данном несовершенном мире) необходимых ядов. Тот, кто изобретет подобное вещество, будет считаться величайшим благодетелем страждущего человечества».

В том же году Хаксли, отвлекшись от работы над «Дивным Новым Миром», пишет эссе «Требуется: Новое удовольствие», в котором замечает, что, будь он миллионером, он нанял бы группу ученых для создания идеального наркотика. Такое вещество могло бы на пять-шесть часов в день избавлять человека от одиночества, объединять людей в радостном приятии друг друга и делать жизнь сказочно прекрасной и более значительной. «Если бы к тому же это божественное, изменяющее мир снадобье позволило нам проснуться на следующее утро с ясной головой и в полном здравии — тогда, как мне думается, все наши проблемы (а не только скромная проблема поиска нового удовольствия) были бы решены и земной мир стал бы раем». В момент создания своей первой литературной утопии он не подозревал, что и наркотическая утопия хотя бы частично осуществима.

Впрочем, неизменно ироничный Хаксли видел и оборотную сторону будущего фармакологического чуда. Сома, выдаваемая жителям Мирового Государства в «Дивном Новом Мире», стала такой пилюлей счастья. Однако, как подчеркнуто в позднем авторском предисловии, предпосланном роману в 1946 году, заменитель алкоголя и других наркотиков может быть пригоден только для того, чтобы привить людям любовь к рабству. «К чему весь тарарам, прими-ка сомы грамм», «сомы грамм — и нету драм». Примерно так и стала относиться к дешевым и широкодоступным наркотикам Америка 1960-х.

В эссе «Писатели и читатели» (1936) Хаксли предсказывает, что мастерами пропаганды в будущем скорее всего будут химики и физиологи. Техника суггестии в сочетании с хлоралом или скополамином, по его сведениям, уже продемонстрировала невероятные возможности изменять поведение испытуемого.

Как следствие эзотерических занятий Хаксли и его увлечения мистицизмом приходит и новое видение проблемы. Осознавая, что наркотик — это посредник между миром людей и миром божественной сущности, один из способов слияния с бесконечностью, путь преодоления границ эго, он все же подчеркивает, что возможность подобного краткого духовного преображения, мимолетной трансценденции не оправдывает химически вызванного богоявления (теофании). Пока еще Хаксли рассуждает, основываясь на умозаключениях, а не на личном опыте.

***

В 1953 году происходит революционное событие в жизни Хаксли. Он приглашает погостить доктора Хамфри Осмонда, британского психиатра, работающего в университете Саскатчевана (Канада). Осмонд, как было известно писателю, совместно с Абрамом Хоффером и Джоном Смизисом занимался исследованиями возможности применять мескалин — активный компонент кактуса пейотля, используемого индейцами Северной Америки для религиозных церемоний, — при лечении шизофрении. В письме к Осмонду от 10 апреля 1953 года Хаксли обсуждает бергсоновскую модель нормального сознания, которое пропускает лишь ту информацию, что необходима для биологической адаптации. Среди средств, призванных преодолеть границы обыденного Я и подавить нормализующие функции сознания, назван и мескалин. В том же письме впервые выдвигается программа необходимой реформы воспитания и образования, практическая и духовная цель которой состоит в том, чтобы извлечь «все лучшее из обоих миров — из мира биологических потребностей и из мира безграничного опыта, что лежит в основе всего сущего». При существующей системе воспитания человек утрачивает способность ощущать целостность мира. Считая, что цена, уплаченная за биологическую адаптацию, неоправданно высока, Хаксли делает следующее предположение: мескалин или его аналог мог бы предоставить молодым людям возможность «ощутить и увидеть» то, о чем они знают лишь из священных книг. Вторым, более мягким средством трансценденции, по его мнению, мог бы стать гипноз, о котором писатель тоже знал не понаслышке, ибо читал публикации в ведущих медицинских журналах и дружил со многими психиатрами, использующими гипноз в своей практике.

В мае 1953 года Осмонд приехал в дом Олдоса и Марии Хаксли в окрестностях Лос-Анджелеса и привез по просьбе писателя 0,4 г мескалина. Именно Хамфри Осмонд, автор терминов «психеделический» и «психеделики»1, стал проводником писателя в мире под- и сверхсознательных явлений. В тот знаменательный день, 6 мая, Хаксли убедился, что мескалин не только средство выхода за пределы «душного, потного эго», но и, по выражению самого писателя, ключ к технике «прикладного мистицизма».

По завершении опыта Хаксли решил заставить мир поверить в невероятные возможности этого священного снадобья, которое способно принести облегчение, а возможно, и духовное спасение человечеству, задавленному цивилизацией.

1 Первоначально Хамфри Осмонд предложил название «психотомиметики». Вместо окончательно принятого термина «психеделики» Хаксли упорно писал «психоделики».

***

Не будем торопиться с обвинениями. Хаксли не был первым, кто по наивности искал в наркотиках средство раскрепощения сознания. Так, например, Зигмунд Фрейд упоминает наркотики в числе способов высвобождения эго. Как известно, основатель психоанализа посвятил специальные работы раскрытию значения обостряющегося конфликта между инстинктами

человека и теми ограничениями, что налагает на него культура. Фрейда часто обвиняют в пессимизме, в то время как его гуманистические усилия как раз и были направлены на поиски путей освобождения сознания от постоянно возрастающего диктата культуры. Большинство его современников-писателей не обратили внимания на критический и, скажем прямо, утопический проект, легший в основу фрейдовской культурологии. Хаксли в этом смысле является одним из исключений.

В «Будущем одной иллюзии» (1927) и «Неудобствах культуры» (1930) Фрейд излагает амбивалентную схему: «принцип удовольствия» противопоставлен «принципу реальности». Он также предлагает проект того, как достичь ощущения всеобъемлющего, «океанического» чувства, соответствующего внутреннему единению Я с внешним миром. Это чувство, чувство счастья, он полагает врожденным и фундаментальным для психики.

Парадоксально, что Хаксли, никогда не скрывавший своего иронического отношения к отцу психоанализа, посвятил вторую половину жизни решению этих же «проклятых» вопросов западной культуры.

Фрейд полагал, что многие феномены цивилизации стали невротизирующими под воздействием культурных процессов. Жесткий диктат индивидуального су-перэго, равно как и социального суперэго, должен быть ослаблен, с тем чтобы умерить их «требования». Психоаналитик также рассмотрел целый ряд мер, которые помогли бы эго избежать страдания, не вызывая невроза. Удивительно, что в списке мер, призванных создать антиневротическую культуру, Фрейд называет и наркотики.

* * *

Наркотики и измененные состояния сознания стали теми психологическими проблемами, которые интересовали Хаксли больше всего. Писатель посвятил свои фармакологические, психические, мистические и литературные опыты не наркотикам вообще, а именно психоделическим препаратам. Такими препаратами он считал мескалин, псилоцибин, а в дальнейшем и ЛСД. Их значение, по его мнению, состояло в том, чтобы, не вызывая привыкания, расширять и изменять сознание с «высшей целью», а именно с целью достичь визионерского восприятия, и главное — получить представление о трансцендентальном Чистом Свете.

Одним из первых комментариев, сделанных Хаксли в тот памятный майский день, когда он находился под воздействием мескалина, было, как это ни странно, следующее восклицание: «Хамфри, ну не поразительно ли все это в такой марксистской стране!..» Вероятно, Хаксли испытал ошеломляющее чувство свободы, прорвавшись в пространство чистого духа и непередаваемо ослепительного сияния из параноидальной реальности, из Америки, одержимой преследованием инакомыслящих — маккартистской «охотой на ведьм».

Хамфри Осмонд впоследствии писал в воспоминаниях: «Меня вовсе не радовала возможность — пускай сколь угодно малая — стать тем, кто свел с ума Олдоса Хаксли». Говоря об этом, Осмонд, должно быть, благодарил, судьбу за то, что в данном случае психика испытуемого оказалась вполне устойчивой. Но тогда психиатры еще не подозревали о том, что под влиянием наркотика могут наступить серьезные, порой необратимые изменения психики.

Последовавшие за этим первым визитом многолетняя дружба и интенсивная переписка Осмонда и Хаксли дали толчок к дальнейшим самостоятельным и совместным экспериментам в этой области. Так, например, именно Хаксли предложил Осмонду, познакомив его с Эйлин Гаррет, президентом Парапсихологического фонда, провести опыты по применению психофармакологии в изучении паранормальных явлений. Писатель также представил Осмонда своему брату Джулиану Хаксли (1887—1975), знаменитому биологу и философу. Совместно с Абрамом Хоффером ученые применили новые методы в исследованиях гипноза.

Хаксли неустанно придумывал все новые темы для их экспериментов. Например, он предложил выяснить, как именно мескалин воздействует на людей разной конституции и темперамента, визуального и невизуального типа, в чем будет разница видений у церебротоников, висцеротоников и соматотоников. Чем, спрашивал он Осмонда, будут отличаться реакции математиков и философов, логических позитивистов от неотомистов? Вопрос отнюдь не праздный, ибо дальнейшие опыты показали, насколько важен предварительный опыт для содержания галлюцинаторных переживаний.

Хаксли даже придумывал способы найти возможности финансирования психоделических проектов. Так, он советовал обратиться в Фонд Форда с просьбой профинансировать изучение наркотических веществ, представив это исследование как проект в области прикладной философии. Для самого Хаксли все это и была прикладная философия, ибо психоделические открытия поставили перед ним множество вопросов — эстетических, религиозных, когнитивных.

Как известно, названия обоих визионерских сочинений Хаксли заимствованы из поэзии Блейка. Но существует и более важный источник образов, описанных Хаксли в его психоделических трактатах, а именно «Тибетская книга мертвых» («Бардо Тхедол») — священный буддистский текст наставлений, предназначенных умирающим или умершим. «Бардо Тхедол» была переведена на английский язык в 1927 году и вызвала настоящую сенсацию. По словам Карла Густава Юнга, «в основу этой удивительной книги положено не скудное европейское "или — или", а величественное и утверждающее "и — и". <...> Душа (или индивидуальное сознание) не только не ничтожна, но она и есть Сияющее Божество. <...> "Книга мертвых" открывает умирающему глубочайшую истину, согласно которой даже боги есть не что иное, как сияние и отражение нашей собственной души. <...> "Книга мертвых" говорит о первичности души, что крайне важно, ибо это единственное, в чем жизнь нас не убеждает. Наша жизнь настолько переполнена вещами, теснящими и подавляющими нас, что, окруженные ими как "данностями", мы не находим время поразмыслить: кем же они "даны"? Умерший освобождается от мира "данностей"; цель поучений "Книги мертвых" — помочь его освобождению. Если при чтении книги нам удастся поставить себя на место умершего, нас ожидает не меньшая, чем его, награда».

Немало идей, высказанных автором в «Дверях восприятия», «Рае и аде» и других текстах Хаксли на ту же тему, непосредственно заимствовано из «Тибетской книги мертвых». Личный опыт Хаксли-писателя, мистика и визионера подтверждает следующее предположение Юнга: освобождение, приятие Извечного Света Пустоты, Сияния Чистого Света Совершенной Реальности и понимание Всеблагости, то есть переворот в восприятии мира и избавление от мрака и неведения, — все это возможно лишь вследствие процесса жизни как все возрастающего совершенства и все возрастающей полноты.

Приемы религиозно-психологической помощи, почерпнутые Хаксли из священной книги, были впервые использованы им в 1955 году, когда умирала его первая жена Мария, которой посвящены «Двери восприятия». Вторая жена, Лора (ей посвящен «Остров»), оказала такую же помощь ему самому, читая «Бардо Тхедол» над умирающим.

В 1954 году, уже работая над текстом «Рая и ада», Хаксли расширял свои познания о парапсихологических явлениях, сенсорной депривации, аскетизме, шизофрении и алкоголизме. Все эти феномены связаны с девиантными (измененными) состояниями сознания. Кроме того, вместе с Марией они экспериментировали с новым для них психоделическим наркотиком ололикви, семенами эпомеи, содержащими амиды лизергиновой кислоты. Ололикви использовался мексиканскими и кубинскими лекарями-колдунами. Так как принятая доза была незначительной, супруги Хаксли не испытали ничего, кроме эйфории и релаксации.

В том же году писатель совершает поездку по Европе и Среднему Востоку, читает доклад «Далекие материки сознания», посвященный визионерскому опыту, на Международном парапсихологическом конгрессе. По возвращении в Соединенные Штаты он выступил с лекцией на ту же тему в университете Дьюк.

В 1955 году состоялся первый американский симпозиум по психоделическим веществам. Хаксли был единственным гуманитарием среди психиатров и «психотерапевтов 57 видов», которых метко прозвал «электрошоковыми парнями, подателями хлорпропазина». Ничего удивительного в том, что зачитанное им обращение к собравшимся медикам было едва ли не единственным, где речь шла о «норме», а не о психических отклонениях. К тому времени медики уже активно применяли галлюциногены в лечении неврозов и более серьезных психических заболеваний в благостной уверенности, что наконец-то обрели панацею от многих бед. Доклад Хаксли начинался словами: «Сегодня моя цель состоит в том, чтобы поговорить об опыте приема мескалина не невротиками, а теми, кто, подобно мне, относительно психически здоров». В своем обращении к собравшимся он обсуждал идеи, впоследствии составившие стержень «Рая и ада»: о ценности психоделических видений, об обретении визионерского опыта через гипноз и пр. В докладе Хаксли впервые упомянул об ЛСД, отметив, что сам его никогда не употреблял.

За тот год Хаксли дважды принял мескалин. Первый раз — в компании своего старого друга писателя Джеральда Херда и уранового магната Альберта М. Хаббарда, спонсировавшего работу исследовательского центра по изучению наркотиков в Ванкувере. В том же составе они поставили на себе опыт, применив карбоген, психоактивный газ, состоящий из двуокиси углерода и кислорода. Второй раз Хаксли принял мескалин уже после смерти Марии, неизменной спутницы его психоделических путешествий. На этот раз на сеансе присутствовала будущая вторая жена писателя.

Все эстетические, религиозные и любовные переживания этих и "».

Незадолго до смерти Марии выходит его небольшой роман «Гений и богиня» — история любви молодого ученого к жене своего коллеги-физика, нобелевского лауреата. Это произведение посвящено природе одаренности, «мертвому» и «живому» в любви и науке, разуму и чувству.

В 1955 году Хаксли начал собирать сведения о галлюциногенном грибе Amanita muscaria. Тогда же его размышления о значении психоделического опыта получили неожиданный поворот. В одном из октябрьских писем к Осмонду, где он рассказывает о своем последнем эксперименте, содержатся два тезиса. Первый — об осознании главного космического факта — Любви: «Любовь деобъективирует воспринимаемую вещь или человека. В то же время она деобъективирует воспринимающего, который более не смотрит на внешний мир с желанием или отвращением, не выносит бездумных суждений и более не является эмоционально заряженным эго. Вместо того он обнаруживает, что сам стал элементом данной реальности, которая не является миром субъектов и объектов, а является космическим целым любви». И еще одно откровение Хаксли: он больше не боится смерти.

В связи с этими открытиями Хаксли задумывается о высшей ценности подобного опыта, ибо он стоит выше любого сколь угодно «научного» эксперимента. Он предостерегает психологов от ошибочно-банальных истолкований мистических откровений испытуемых с точки зрения традиционной психиатрии.

В декабре 1955 года Хаксли, Херд и Хаббард впервые попробовали ЛСД, диэтиламид лизергиновой кислоты, полученный Альбертом Хофманном еще в 1937 году в базельской лаборатории, где наркотик и пролежал долгие годы, ожидая своего часа.

В письме к Осмонду Хаксли рассказывает о пережитых откровениях (во время сессии участники слушали Баха): «Лишь полифония, лишь высокоорганизованная полифония способна передать природу реальности, которая суть множественность в единстве, примирение противоположностей, единственность многообразия, Нирвана в Сансаре, суть Любовь, объединяющая объективное с субъективным, добро со злом, смерть с жизнью». Далее следует замечание, которое почти буквально будет воспроизведено в «Острове»: «Как жаль, что старик Юнг так помешан на символах. Беда немцев в том, что они запомнили самую глупую строку из Гете "alles Vergangliche ist nur ein Gleichnis" . Большую ложь еще не придумали. Все преходящие явления вечно равны самим себе и, будучи самими собой, являются проявлениями Единого, которое тотально присутствует в любом частном, если только мы способны это разглядеть». Внутри тождественности заключены различия. Божественная благодать позволяет разглядеть Единое в единичном.

В дальнейшем Хаксли пришел к мысли о том, что идеал — это чистая экспериментальная наука на одном конце спектра и чистый экспериментальный мистицизм на другом. Требуется непосредственный опыт переживания на каждом уровне с последующим ясным, рационалистическим истолкованием. Ему казалось, что таким образом соединятся интуиция, мистическое озарение и наука, разум, позитивизм.

В 1956 году выходит книга «Рай и ад», в которой настолько подробно обсуждается история и смысл изобразительных и зрелищных искусств, что она вполне может считаться своеобразным искусствоведческим трактатом. В книге с научной педантичностью рассматривается «химический путь» к просветлению, предугадываются взлеты и падения Гарвардского научного психоделического проекта.

1 Все преходящее лишь подобия (нем.).

В тот год писатель опубликовал одну из своих ежемесячных статей в журнале «Эсквайр», где анализировал собственные прогнозы, сделанные двадцать пять лет назад в «Дивном Новом Мире». В числе прочих тем обсуждалась «сома», которая может быть и благодатью, и проклятием. В сравнении с гашишем, эфиром, хлоралом, вероналом, бензедрином, барбитуратами (Хаксли остроумно называет их «опиум — религия для народа») еще не придуманная химиками «сома», конечно, предпочтительней. Впрочем, отмечал обо всем осведомленный писатель, успехи фармакологии уже налицо. «Сома» почти создана: уже существует «таблетка счастья», известная под названием милтаун, или экванил. Хаксли, всегда осторожный в своих прогнозах, напомнил, что дорога в ад вымощена добрыми намерениями и что «вселенная не склонна даром раздавать подарки». Опасения оказались резонными.

1956 год был весьма плодотворным: опубликована книга «Рай и ад», начата одна из лучших и смелых литературных утопий XX века — «Остров». В одном из писем Хаксли назвал будущий роман «фантазией о воображаемом обществе, цель которого привести своих членов к осознанию собственных огромных возможностей». Роману суждено было приобрести статус «культового» текста, ибо в нем кроме увлечений самого писателя (дзэн-буддизм, тантра, расширяющие сознание наркотики, гештальт-терапия) отразились настроения и надежды западных интеллектуалов 1960-х. Первоначально роман должен был включать в себя историю психического заболевания главного героя-англичанина, рассказ о его пребывании в психиатрической клинике, откуда его извлекает один из докторов и советует больному отправиться долечиваться на острова. Там он и выздоравливает окончательно. «Остров» в результате нескольких лет работы стал не только утопическим произведением, но и образцом нового жанра, который можно определить как «роман воспитания психотерапией».

В письмах 1956 года к Осмонду Хаксли много и подробно рассуждает о различных наркотиках, в том числе и о Psylobe mexicana — мексиканском галлюциногенном грибе. Тогда же он рекомендует всем участникам лос-анджелесского проекта по синтезированию психоделических препаратов быть сдержанными и печатать результаты своих исследований исключительно в специальных научных журналах. Увы, ящик Пандоры был уже открыт, и мало кто из участников проекта понимал, какой берет на себя грех.

В письме к Говарду Фэйбингу, одному из создателей френквела, новейшего транквилизатора, Хаксли предлагает очередной эксперимент: использовать три разных подхода к сочетанию гипноза и психоделиков. Первый подход состоит в том, чтобы предварить прием препарата легким гипнотическим трансом, во время которого следует предупредить всевозможные страхи. Хаксли был убежден, что испытуемым следует объяснять, что «реальность» — всего лишь слой тотального факта, отрезок, который нам позволяют воспринять наша биологическая природа, языковое наследие и социальные условности. Мескалин же и ЛСД дадут возможность воспринять еще один слой, бесполезный для биологической адаптации, но весьма важный для человека как существа, стремящегося к пониманию. Такая суггестия, по его предположениям, предотвратит панику, столь частую и вполне объяснимую необычностью переживаемого опыта.

Хаксли предлагает и другой вариант: гипнотизировать человека, уже находящегося под воздействием наркотика. Нельзя ли, спрашивает он, попробовать предложить испытуемому «посмотреть» какой-нибудь сюжет из Писания или «Тысячи и одной ночи» или совершить путешествие в область мифов или архетипических символов? Как видно, таким образом Хаксли хотел испытать состоятельность юнгианских построений.

И наконец, рассуждает он, не стоит ли подвергнуть гипнозу того, кто только что завершил психоделическое путешествие, попытаться вызвать и продлить его потусторонние переживания? Можно также повторить гипнотический сеанс на следующий день, чтобы выяснить, не вызовет ли гипноз не только воспоминания о пережитом, но и полноценное психоделическое переживание.

Предложения Хаксли были вызваны отнюдь не праздным любопытством. Он пытался обнаружить, как открыть «дверь в иной мир», минуя «химический» путь просветления, спонтанно или с помощью специальных психологических методов. «Мескалин и лизергиновая кислота откроют дверь, однако не хочется зависеть исключительно от этих химических препаратов, даже если они и безвредны». В одном из писем Хаксли выражает надежду на то, что он или кто-нибудь другой сможет постичь высшее искусство жизни — искусство по собственной воле переходить от тайного знания к концептуальному, утилитарному, от эстетического к мистическому, постоянно сохраняя способность видеть общее в частном, абсолютное в относительном, бесконечное в конечном, вечное в преходящем. Как видно, наркотический путь к заветной цели не казался ему ложным.

Надо заметить, что личный эксперимент писателя по сочетанию гипноза со смесью ЛСД и френквела не привнес ничего нового в его видения, но, как ему представлялось в дальнейшем, гипноз усилил воздействие небольшой дозы наркотика.

Во время единственной мескалиновой сессии 1956 года Хаксли открылись очередные тайны, которыми он спешил поделиться со своими корреспондентами. «Как странно, — замечает писатель, — это чувство незначительности смерти в сочетании с осознанием огромной важности жизни». Едва ли не более потрясающим откровением стала идея, точнее, чувственное переживание сострадания. Он описывает его как «сострадание к тому, кто слишком нарочито добродетелен или несгибаемо интеллектуален, кто живет в домашнем мирке собственной нравственной и социальной системы, со своими излюбленными представлениями о том, "что есть что"; сострадание к тому, кто ослеплен избыточным эгоизмом, кто одурманен алкоголем, вечеринками и телевидением». Как известно, состраданию суждено было стать одной из центральных тем и одним из ключевых слов «Острова». «Каруна, каруна» (сострадание), — распевают райские птички на придуманном им острове Пала. Состраданию и благодарности учат несчастного Уила Фарнаби, пришельца-невротика, просветленные островитяне.

Еще одним мескалиновым открытием Хаксли явилось понимание Правильности Мироустройства.

В марте писатель получает приглашение из Понка-Сити (Оклахома) принять пейотль на индейской церемонии. В тот год дела не позволили ему удовлетворить свое любопытство, подогреваемое тем, что рассказал ему Хамфри Осмонд о так называемой Церкви Красного Фазана в Саскатчеване. Члены этой конгрегации принимали некий особый эликсир, достигая на церемонии уникального совместного переживания религиозных откровений.

Хаксли продолжает следить за всем, что было связано с изучением и применением наркотиков в науке, практической медицине и психологии. Он сравнивает относительно скромные попытки применения психоделиков в Лос-Анджелесе с той «масштабной работой», которую осуществляет группа, возглавляемая Хаббардом в Ванкувере. Америке понадобится целое десятилетие, чтобы оценить и ужаснуться поистине трагическим последствиям этих «скромных» попыток.

В сентябре Хаксли сообщил Осмонду о полученной им статье, рассказывающей еще об одном наркотике — Bannisteriopsis caapi, или, как его называют индейцы верхней Амазонки, аяхуаске.

Тогда же, в сентябре, Хаксли начал писать доклад «История напряженности» для Нью-Йоркского отделения Академии наук. Нью-йоркский доклад также касается наркотиков, хотя посвящен не только им. Хаксли рассуждает о причинах возникновения нервной напряженности. По его мнению, она является следствием неспособности справиться со стрессом. В докладе был дан подробный исторический обзор тех способов расслабления, к которым прибегали люди разных культур. Хаксли выразил надежду, что когда-нибудь, когда психология действительно станет наукой, все эти традиционные (не только наркотические) методы трансценденции, их плюсы и минусы будут систематически изучены, а лучшие из них использованы. Полностью избавиться от зажатости, конечно, можно лишь в идеальном обществе, пока же следует искать промежуточные способы. Самое же важное, по мнению Хаксли, — это изменение существующего образования и воспитания. Доклад о нервном напряжении заканчивался пророчеством о фармакологической революции, которая по своему значению много радикальней и важней для индивидуума, чем открытия ядерной физики: «В нашем распоряжении уже имеются галлюциногены и транквилизаторы, отрицательные последствия которых для организма поистине ничтожны, и у нас есть все основания полагать, что изобретенные в будущем модификаторы сознания и расслабляющие препараты будут действовать еще эффективней и еще безобидней. Будет ли это хорошо для человека и общества? Будет ли это плохо? На эти вопросы у меня ответа нет». Странно, что писатель, который в свое время нисколько не сомневался в порочности счастья, обеспечиваемого химическим путем, не спешит отвергнуть этот путь как профанирующий.

В 1957 году Хаксли ни разу не принял психоделики. Он пишет пьесу на основе романа «Гений и богиня», а также начинает работу над публицистической книгой «Снова в Дивном Новом Мире». В мае он встречается с Л. Дж. Уэстом, профессором медицинского факультета университета Оклахомы, который в результате опытов пришел к выводу, что находящиеся под воздействием мескалина испытуемые практически не подвержены воздействию гипноза. Хаксли на сей раз советует применить предварительный или последующий гипноз. Он снова говорит о том, что неоднократное постгипнотическое внушение помогает «открывать дверь без химических ключей».

Тогда же Хаксли начал переписываться с коллегой Уэста, Филиппом Смитом, изучавшим воздействие на психику малых доз анастетиков, таких как эфир, веселящий газ и пр.

В 1957 году писатель встретился со знаменитым буддологом Дайсэцу Судзуки. Хаксли читал почти все его книги и полагал, что дальневосточный буддизм, особенно дзэн, предложил миру наиболее виртуозные концепции психологии. «Восточные учителя знают все об "экзистенциальном опыте" и об ужасах человеческого бытия, как они описаны Сартром и пр. Они знают, как оказаться по другую сторону реальнивает относительно скромные попытки применения психоделиков в Лос-Анджелесе с той «масштабной работой», которую осуществляет группа, возглавляемая Хаббардом в Ванкувере. Америке понадобится целое десятилетие, чтобы оценить и ужаснуться поистине трагическим последствиям этих «скромных» попыток.

В сентябре Хаксли сообщил Осмонду о полученной им статье, рассказывающей еще об одном наркотике — Bannisteriopsis caapi, или, как его называют индейцы верхней Амазонки, аяхуаске.

Тогда же, в сентябре, Хаксли начал писать доклад «История напряженности» для Нью-Йоркского отделения Академии наук. Нью-йоркский доклад также касается наркотиков, хотя посвящен не только им. Хаксли рассуждает о причинах возникновения нервной напряженности. По его мнению, она является следствием неспособности справиться со стрессом. В докладе был дан подробный исторический обзор тех способов расслабления, к которым прибегали люди разных культур. Хаксли выразил надежду, что когда-нибудь, когда психология действительно станет наукой, все эти традиционные (не только наркотические) методы трансценденции, их плюсы и минусы будут систематически изучены, а лучшие из них использованы. Полностью избавиться от зажатости, конечно, можно лишь в идеальном обществе, пока же следует искать промежуточные способы. Самое же важное, по мнению Хаксли, — это изменение существующего образования и воспитания. Доклад о нервном напряжении заканчивался пророчеством о фармакологической революции, которая по своему значению много радикальней и важней для индивидуума, чем открытия ядерной физики: «В нашем распоряжении уже имеются галлюциногены и транквилизаторы, отрицательные последствия которых для организма поистине ничтожны, и у нас есть все основания полагать, что изобретенные в будущем модификаторы сознания и расслабляющие препараты будут действовать еще эффективней и еще безобидней. Будет ли это хорошо для человека и общества? Будет ли это плохо? На эти вопросы у меня ответа нет». Странно, что писатель, который в свое время нисколько не сомневался в порочности счастья, обеспечиваемого химическим путем, не спешит отвергнуть этот путь как профанирующий.

В 1957 году Хаксли ни разу не принял психоделики. Он пишет пьесу на основе романа «Гений и богиня», а также начинает работу над публицистической книгой «Снова в Дивном Новом Мире». В мае он встречается с Л. Дж. Уэстом, профессором медицинского факультета университета Оклахомы, который в результате опытов пришел к выводу, что находящиеся под воздействием мескалина испытуемые практически не подвержены воздействию гипноза. Хаксли на сей раз советует применить предварительный или последующий гипноз. Он снова говорит о том, что неоднократное постгипнотическое внушение помогает «открывать дверь без химических ключей».

Тогда же Хаксли начал переписываться с коллегой Уэста, Филиппом Смитом, изучавшим воздействие на психику малых доз анастетиков, таких как эфир, веселящий газ и пр.

В 1957 году писатель встретился со знаменитым буддологом Дайсэцу Судзуки. Хаксли читал почти все его книги и полагал, что дальневосточный буддизм, особенно дзэн, предложил миру наиболее виртуозные концепции психологии. «Восточные учителя знают все об "экзистенциальном опыте" и об ужасах человеческого бытия, как они описаны Сартром и пр. Они знают, как оказаться по другую сторону реальности, там, где всякое относительное проявляет абсолютную самость, где самость — это махакаруна, Великое сострадание...»

* * *

В 1958 году Хаксли заканчивает книгу «Снова в Дивном Новом Мире», одна из глав которой называется «Химическое убеждение». В ней впервые открыто говорится о так называемом Отчете Ля-Гвар-диа — результате деятельности специальной комиссии, созданной в 1944 году мэром Нью-Йорка для изучения марихуаны. Комиссия пришла к выводу, что Cannabis sativa не представляет серьезной опасности ни для того, кто ее принимает, ни для окружающих. Отчет, к счастью, не получил широкой огласки. В той же главе книги Хаксли анализирует сравнительные достоинства и недостатки мепробаната (милтауна), хлорпромазина и барбитуратов, амфетамина, ипрониазида, ЛСД и нового аминоалкоголя динера. На сей раз писатель предупреждает о возможности использования этих веществ для более эффективного манипулирования толпой. Имея дешевые транквилизаторы, галлюциногены и стимуляторы, можно успокаивать возбужденных, стимулировать безразличных, отвлекать недовольных от их проблем и страданий. Хаксли упоминает и «сыворотку правды», пентозал, использовавшийся для получения признаний от упрямых заключенных.

Транквилизаторы милтаун и либриум называли в Америке «чудесными таблетками». Они в самом деле позволяли психиатрам творить чудеса, вдвое сократив пребывание больных в стационаре. Доктора стали ежегодно выписывать свыше 500 тонн транквилизаторов. Спрос на успокоительное в те годы, очевидно, определил ближайшее будущее фармакологии.

Вскоре Хаксли отправился на симпозиум, посвященный милтауну. Один из участников симпозиума в шутку предложил правительству Соединенных Штатов подарить советскому народу 50 миллионов доз милтауна. Такая «гуманитарная помощь», иронизировал писатель, вполне могла бы поменять расстановку сил в холодной войне. «Кто, — спрашивает Хаксли, — вероятнее всего победит в борьбе двух народов, один из которых постоянно подогревается угрозами и обещаниями, постоянно направляется односторонней пропагандой, в то время как другой столь же постоянно развлекается телевидением и расслабляется с помощью милтауна?» В его прогнозах нет никаких иллюзий: так как чистая наука «божественно объективна», то ее открытия в области фармакологии способны как порабощать, так и освобождать, как исцелять, так и калечить.

Предвидения Хаксли, к сожалению, подтвердились очень скоро. Изобретенный в начале 1960-х транквилизатор талидомид, впоследствии запрещенный, привел к патологии плода у 8000 женщин. Но, несмотря на ошибки фармакологов, общественные ожидания диктовали необходимость изобретать новые транквилизаторы и антидепрессанты. Вера в химическое чудо отныне стала неистребимой. Модификаторы настроения ежегодно прописывались в США на общую сумму почти в два миллиарда долларов. Расцвел черный рынок амфетаминов и барбитуратов — так называемых мягких наркотиков. Из восьми миллиардов амфетаминовых «бодрящих таблеток» четыре миллиарда были проданы нелегально.

* * *

Параллельно с работой над «Островом», своей «топической фантазией», писатель придумывает руководство для путешествующих в психоделическом мире, общается с Сиднеем Коэном, лос-анджелесским психиатром, исследователем ЛСД, задумавшим серию экспериментов с художниками. Интересует его и другой проект — применения ЛСД для облегчения моральных страданий умирающих от рака. Он продолжает переписываться с Хофманном. Хаксли сообщает Хофманну из Перу, «страны самого опасного наркотика — коки», что надеется встретить его на Римском фармакологическом конгрессе в сентябре. В Рим Хаксли не поехал, и встреча не состоялась. Впервые они встретились лишь в 1961 году.

В 1958 году Хаксли пишет статью «Вещества, формирующие сознание» по заказу Saturday Evening Post, где развивает уже высказанные им ранее концепции. Есть в ней и новые идеи. Говоря о манипуляторных возможностях модификаторов сознания, он впервые рассуждает об их роли в расширении интеллектуальных возможностей. «Возможно ли, в самом деле, получить высокоразвитую личность с помощью биохимических средств?» Он напоминает о положительном влиянии на умственную деятельность никотиновой и аскорбиновой кислот и рассказывает о поисках новых, более мощных стимуляторов. От практических проблем Хаксли переходит к религиозно-философским, в очередной раз подчеркивая важность религиозного прозрения, пускай оно достигнуто химическим путем, даже если под влиянием наркотика человек вместо рая попадает в ад: «Есть множество людей, для которых несколько часов в аду — в аду, созданном во многом их собственными стараниями,— могут стать бесценными». Писатель отводит галлюциногенным наркотикам роль широкодоступного средства просветления, очищения от бремени эго. Тем, кого оскорбляет тот факт, что подобного озарения можно достичь, просто проглотив таблетку,

Хаксли напоминает о других средствах, практиковавшихся мистиками всех времен и религий. Упрямо возводя пирамиду доказательств, писатель утверждает, что посты, умерщвление плоти, отшельничество, дыхательные техники и т. п. также изменяли химические процессы в организме. При этом он ссылается на то, что в свое время об этом же писали Уильям Джеймс и Анри Бергсон. «Теологам придется примириться с существованием модификаторов сознания, — предсказывает Хаксли. — "Возрождение религии", о которой столько времени говорят, произойдет не в результате евангелических массовых сборищ или выступлений фотогеничных проповедников по телевидению. Оно произойдет как следствие открытий биохимиков, которые дадут возможность большому числу людей достичь радикальной трансценденции и понимания природы вещей».

В 1959 году он развивает ту же идею в споре со священником Томасом Мертоном, усомнившимся в ценности подобного религиозного опыта. Хаксли с жаром парирует все доводы священника, словно забыв о том, что цель не может оправдывать средства. Тогда же Хаксли читает лекции в университете Санта-Бар-бары (Калифорния), принимает участие в медицинской конференции — выступает с докладом «Окончательная революция» о значении литературы в описании галлюциногенного опыта, о новых методах пропаганды и прочем.

В 1959 году Американская академия искусств и литературы присуждает Хаксли награду как лучшему романисту (его предшественниками были Эрнест Хемингуэй, Томас Манн и Теодор Драйзер). В том же году он очередной раз получает ЛСД от основного тогда производителя наркотика — лаборатории Сандоз (Базель).

В ноябре Хаксли впервые высказывает опасения по поводу злоупотребления ЛСД психиатрами и психотерапевтами. «Что поделаешь? — жалуется Хаксли. — Психиатрия — искусство, основанное на все еще несовершенной науке, — и, как в любом искусстве, в ней больше дурных и безразличных ремесленников, чем хороших мастеров. Как убережешься от дурных? От плохих мастеров мало вреда в литературе и искусстве, но очень много — в терапии и образовании, ведь от их ошибок зависят жизни и судьбы».

В 1960 году Хаксли часто выступает с лекциями на обоих побережьях США, равно как и в Фонде Меннингера (Топека) — святая святых американской психиатрии. Популярность его лекций невероятна и не в последнюю очередь объясняется психоделической темой. Тогда же у писателя обнаруживают рак, но пока опухоль удается победить.

В знаменитом Paris Review 1960 года, отвечая на вопрос о возможном влиянии ЛСД на творческие способности и качество прозы писателя, Хаксли заявляет, что сомневается в том, что наркотик может оказать психологическую помощь или стать источником вдохновения: «В конце концов, литература — это результат постоянного труда. Лизергиновая кислота дает постичь нечто вневременное, внешнее по отношению к социальному устройству. Чтобы создавать литературные произведения, требуется неоднократное прозрение человеческих характеров в присущей им среде, равно как и много тяжких трудов, следующих за этими прозрениями».

В том же 1960 году состоялось историческое знакомство Хаксли с Тимоти Лири, возглавлявшим Гарвардский проект по изучению психоделиков. Лири за неделю до этого узнал, что некто в министерстве здравоохранения сумел синтезировать галлюциногенные грибы. Тогда же Лири впервые прочитал две визионерские книги Хаксли. Вскоре ему сообщили, что и сам писатель находится в Кембридже. Они договорились о встрече. Вот как Лири в статье «Грибы на ланч» описывает их первое знакомство: «Он открыл мне дверь — высокий, бледный, тощий, — и мы отправились в Гарвардский преподавательский клуб. Он неспешно изучил через лупу меню. Я спросил его, не хочет ли он супа, он спросил какого, а я заглянул в меню: там был грибной суп. Мы оба расхохотались. Так мы и получили грибы на ланч.

Олдос Хаксли — сутулый, возвышающийся седой Будда. Мудрый, добрый человек. Голова, как энциклопедия на нескольких языках. Приятный голос с хрипотцой, повышавшийся лишь во время кратких вспышек изумления и гнева по поводу перенаселенности планеты или напыщенности психиатров.

Мы беседовали о том, как изучать и использовать наркотики, расширяющие сознание, и почти сразу согласились с тем, что надо и чего не надо делать. Мы решили избегать бихевиористского подхода к чужим убеждениям, наклеивания ярлыков и деперсонализации участников. Мы не будем навязывать нашу терминологию и наши экспериментальные игры. <...> Мы не будем ограничиваться патопсихологической интерпретацией. Мы не будем считать экстаз манией, а спокойствие — кататонией; мы не собираемся квалифицировать Будду как аутичного шизоида, а Христа как мазохиста со склонностью к эксгибиционизму, мистический опыт как симптом, визионерский опыт как типичный психоз».

Они еще долго беседовали о фармакологических открытиях, о великом швейцарце Хофманне, которому удалось получить псилоцибин из мешка мексиканских грибов (до него парижские химики потерпели с ними неудачу). По словам Лири, Хаксли совершенно ясно осознавал вероятные политические последствия подобных открытий.

В тот период Лири и его коллеги по Гарварду с готовностью прислушивались к Хаксли, не без влияния которого постепенно формировался их проект. Хаксли вызвался присутствовать на пленарных заседаниях лаборатории. Он с готовностью заявил, что будет участвовать в экспериментах с грибами. Грибным супом они не ограничились, что явствует из протоколов лаборатории. Он и в самом деле приходил на многочисленные октябрьские и ноябрьские заседания, слушал, затем закрывал глаза и медитировал. Лири вспоминал потом: «Такой произвольно вызываемый транс раздражал часть гарвардской публики, в их представлении сознание непременно связано с болтовней. Затем он открывал глаза и делал замечание, чистое и прозрачное, как бриллиант».

После отъезда Хаксли из Кембриджа Лири становится одним из его корреспондентов. Писатель сообщал ему, что побывал на конференции «Контроль над разумом» в Сан-Франциско, о том, как познакомился там с Оскаром Енигером. Последний поставил опыты с сотней художников, принимавших под его руководством ЛСД.

* * *

Тимоти Лири и Ричард Альперт в рамках гарвардского проекта проводили эксперименты с добровольцами — коллегами-психиатрами, многие из которых полагали, что не смогут удачно практиковать психотерапию, не пройдя посвящение «кислотой», а также с писателями, художниками, священниками, пациентами с незначительными невротическими расстройствами и с теми, кто страдал серьезными психическими нарушениями. Ученые, несмотря на предупреждения Хаксли, ничуть не стремились скрыть свои изыскания от широкой публики.

Весть о химическом чуде, расширяющем сознание, мгновенно распространилась в университетской среде. Приобщенность к кислотному таинству стала само собой разумеющимся фактом в жизни любого университетского кампуса. Гарвардский проект был закрыт в 1963 году, Лири и Альперт уволены, Федеральное управление по контролю за пищевыми продуктами и медикаментами разослало предупреждения администрациям университетов о том, что прием ЛСД связан с опасностью для жизни. Лаборатории Сандоз прекратили выпуск ЛСД. В штатах Мичиган, Нью-Джерси, Невада и Калифорния были приняты законы, запрещающие продажу и употребление наркотика. Но было уже поздно. Никакие меры не остановили стремительного распространения ЛСД, равно как и моды на наркотики в целом. По официальным данным министерства здравоохранения США, в 1960-е годы общее число наркоманов и тех, кто хотя бы пробовал курить марихуану, по самым скромным подсчетам, достигло 20 миллионов. Много позже стали известны факты, раскрывающие особый интерес ЦРУ к ЛСД как средству «промывания мозгов». ЦРУ впоследствии призналось, что испытывало ЛСД на заключенных, пациентах психиатрических больниц и на обыкновенных, ничего не подозревающих гражданах. Так в Америке стали стремительно сбываться прогнозы Хаксли, которые сам он считал хоть и вероятными, но все же принадлежащими далекому будущему или иной политической реальности. Он полагал, что лишь при диктатуре можно заставить фармацевтов химически регулировать поведение людей в политических целях. Без сомнения, писатель оказался бы в числе самых страстных борцов против гарвардских экспериментов, если бы знал, что синтезированный наркотик хотя и далек от совершенства придуманной им самим сомы «Дивного Нового Мира», но уже используется для манипулирования сознанием.

* * *

В 1961 году Хаксли дает в Лондоне самое длинное интервью в своей жизни. Писателя, в частности, спросили о том, с какой частотой он сам стал бы принимать психоделический наркотик. Хаксли ответил, что раз в году. К тому моменту он четыре раза принял мескалин и три раза ЛСД. В дальнейшем он еще один раз примет ЛСД и два раза псилоцибин. Итого: десять психоделических сессий за десять лет.

В том же 1961 году на Международном психологическом симпозиуме Хаксли читает доклад «Визионерский опыт» и едва ли не с большим изяществом — по сравнению с «Раем и адом» — отвечает на вопрос: «Почему драгоценные камни драгоценны?» Ответ, в сущности, сводится им к доказательству метафорической или метонимической функции драгоценностей, символизирующих и замещающих блеск и великолепие иного мира, Высшей реальности. Далее Хаксли, с необычайной легкостью переходя от трансцендентного к практическому, рассуждает о тех преимуществах, которые получила экспериментальная психология с открытием псилоцибина: «Теперь возможно исследование таких областей сознания — при минимальной опасности для тела, — которые до сих пор практически были доступны лишь с помощью исключительно опасных лекарств или у редко встречающихся людей, одаренных способностью спонтанно оказываться в том, ином, мире».

Продолжая познавать все новые факты и теории и таким образом «освобождаясь от известного», Хаксли старался не пропускать важные, с его точки зрения, события, касающиеся психологии, медицины и парапсихологии. Так, он посещает конференцию парапсихологов во Франции, знакомится с методами акапунктуры в Италии, заезжает к Хофманну в Цюрих, а затем летит на Конгресс по прикладной психологии в Копенгаген.

В 1962 году Хаксли заканчивает «Остров». Вычитывая гранки романа, писатель решает на день прерваться ради псилоцибиновой сессии, во время которой его проводником и помощником выступает Лора. Она записывает основную часть сеанса на пленку. В этот раз писателю, по его словам, удалось испытать бестелесное ощущение, приходящее после смерти, когда сознание сохранено, а тело, «во всяком случае в том виде, в каком мы привыкли его ощущать», отсутствует. Он много говорит о различных темах, описанных в «Тибетской книге мертвых», в особенности о подготовке к смерти.

Другим открытием того сеанса стало понимание, что вознесение в рай не менее опасно, чем падение в ад. Оба процесса — всего лишь фантомы сознания, а фантомов, согласно «Бардо Тхедол», следует избегать. Именно в этом, по мнению Хаксли, основной смысл Бардо: «Нельзя стремиться попасть в рай. <...> Нельзя бежать от любви и работы, пусть даже от несовершенного мира, в личную, частную безопасность Чистого Света, достигаемую с помощью или без помощи психоделиков». Хаксли, конечно, имеет в виду концепцию, которую он разделял с махаяна-буддистами. Для них высшим существом является Бодхисаттва, не ищущий личного спасения, а помогающий другим достичь просветления.

1962 год принес Хаксли немало бед: рецидив рака, операцию, радиатерапию и пожар, уничтоживший всю его библиотеку, рукописи и переписку (единственное, что писатель спас из огня, — это рукопись «Острова»). После пожара он со стоической иронией заметил: «Теперь я человек без собственности и без прошлого». Несмотря на несчастья, в этот год Хаксли читает еще больше лекций в различных университетах. Кроме того, он читает доклад на конференции по гипнозу, выступает в Центре ядерных исследований в Лос-Аламосе, а также в Американской академии искусства и литературы, во Всемирной академии искусств и науки в Бельгии, в Центре космических исследований в Лос-Анджелесе.

В том же году выходит «Остров». Роман получает весьма противоречивые отклики. Больше всего Хаксли раздражает то, что многие читатели и критики восприняли его как научную фантастику или просто фантазию, не догадываясь, сколь многое из описанного происходило на самом деле и как много может быть доступно кому угодно «здесь и сейчас».

В декабре он получает из Индии от махараджи Карана Сингха письмо, в котором тот дает самую высокую оценку «Острову» как роману, сочетающему мудрость Востока и Запада. Сингх просит писателя помочь ему приобрести какой-либо из психоделических препаратов. В ответ Хаксли сообщает, что препараты эти выпускаются в ограниченном количестве и исключительно для научных опытов. Он советует обратиться либо в лабораторию Сандоз, либо непосредственно к Тимоти Лири, объясняя, что последний в данный период занимается изучением влияния психоделиков на людей других культур и, следовательно, может заинтересоваться возможностью посетить Индию и поставить там социопсихологический эксперимент.

Следующий, последний год жизни слабеющего от смертельной болезни Олдоса Хаксли был, как обычно, полон трудов. В последний раз он едет в Европу, работает над «Литературой и наукой» — своим программным сочинением, в котором обсуждаются смысл, цели и пути их сближения и опровергается самоочевидный, на первый взгляд, тезис о противоположности этих «двух культур».

Недуг нисколько не притупляет его интерес к психоделическим проектам. Хаксли делится с Полом Ли, редактором Psychedelic Review, своими соображениями по поводу отличия групповой психоделической сессии от индивидуальной. Тогда же он сообщает Тимоти Лири об опасениях Хамфри Осмонда относительно незаконной продажи ЛСД. Хаксли пишет Лири письмо, где одобряет его идею открыть тренинговый центр по расширению сознания. Такой центр, Фонд Касталиа, действительно будет открыт уже после смерти Хаксли.

Одним из последних сочинений писателя, над которым он работал параллельно с «Литературой и наукой», стало эссе «Культура и индивидуум», написанное для первой популярной антологии, посвященной ЛСД. В нем речь идет о том, что человек извлекает больше вреда, чем пользы, из мира слов, которые являются отображением наших культурных стереотипов. Он вновь напоминает о важности невербального обучения, о необходимости тренировать чистую рецепцию, культивировать ментальную тишину, позволяющую открыть двери восприятия для проявления визионерских и мистических форм сознания.

Умирание стало очередным, завершающим актом в экспериментальной драме его жизни. Автор «Дверей восприятия» предпочел совсем не тривиальный переход в иное бытие. Но разве его пример — «другим наука»?

Утопическим «психофармакологическим» идеям Олдоса Хаксли была уготована печальная судьба любых профанируемых радикальных концепций. Последующий крах гарвардского проекта и во многом фатальные события психоделической революции и на этот раз доказали справедливость слов Николая Бердяева (они, как известно, послужили эпиграфом к «Дивному Новому Миру»):

«Утопии осуществимы. <...> Жизнь движется к утопиям. И открывается, быть может, новое столетие мечтаний... о том, как избежать утопий...»


Марс Рахманов
http://marsexxx.com

Перерождение ради процветания
Жить полноценно